Нижегородская Государственная Областная Универсальная Научная Библиотека им. В. И. Ленина



ГБУК НО НГОУНБ, г. Нижний Новгород, ул. Варварская, 3, тел. 8(831) 419-36-34.


Центр чтения рекомендует:

Рубрику ведут координатор ЦЧ, зав. сектором научно-методического отдела Л.Ф. Буничева, гл. библиограф информационно-библиографического отдела Л.Е. Кудрина.


«Книги, меняющие жизнь»

Лифинский В. М. Музыкальные вечера в Дахау. «Променад» по аппельплацу и лагерштрассе: [военно-историческая повесть] / В. М. Лифинский. – 4-е изд., переработ. и допол. – Москва: ЛитРес: Самиздат, 2020. – 345 с.

Это чтение противопоказано неподготовленному читателю. Сколько бы ни было книг и фильмов о Второй мировой войне, тема концлагерей остается самой тяжелой, запредельно-невыносимой для восприятия. В документальной повести В.М. Лифинского «Музыкальные вечера в Дахау» нет вымышленных героев. У автора книги, не являющегося профессиональным историком, была глубокая личная мотивация для обращения к этой теме. В гитлеровских концлагерях чудом выжил его отец, воин Советской армии Матвей Иванович Лифинский.
На многие годы автор погрузился в поиск и чтение архивных документов и воспоминаний ветеранов, познавших фашистский плен. Он установил имена сотни заключенных, расстрелянных в гестапо и концлагерях, проследил судьбы героев организации «Братское сотрудничество военнопленных», созданной советскими офицерами в Германии. Книга не является научным исследованием, но ей присуще ясное, логичное изложение материала, обилие новой фактуры. Очень уместны в книге публицистические отступления. В.М. Лифинский рассуждает о природе нацизма; комментируя тексты Адольфа Гитлера и его идейных предшественников, задается неразрешимым вопросом: каким образом злобный, напыщенный вздор мог найти практически единодушный отклик у целого народа? Многие страницы книги посвящены самому феномену концентрационных лагерей. Лифинский напоминает, что первые концлагеря появились в той же Германии, в годы Первой мировой войны, а отнюдь не в СССР.
В книге цитируются документы, дополняющие и меняющие устойчивые представления о реалиях Второй мировой войны. Во многих европейских странах война была совершенно не такой, как у нас. Многим удалась сделка с дьяволом. Во Франции в период оккупации работали киностудии, театры и дома моды. Относительно сытая и безопасная жизнь была оплачена «сущей малостью» – дозволенной расправой над десятками тысяч граждан второго сорта, французскими евреями. Отношение к военнопленным французам, англичанам, американцам было несопоставимо с отношением к советским военнопленным.
В.М. Лифинский вел переписку с музеями, архивами и другими организациями, в том числе из Германия, США, Франция, Израиля, перевел и изучил множество архивных документов, книг и статей. Размещенный на последних страницах список этих материалов представляет самостоятельную ценность.

Откроем книгу:
«Их шкафчики были полны еды, а плитки шоколада они просто не успевали съедать»... В некоторых лагерях имелись даже площадки для занятий физкультурой и теннисные корты, а также парк для прогулок, обнесенный, правда, колючей проволокой. И уж чтобы никто не мог упрекнуть Германию в невыполнении международных законов и обычаев войны, верховное командование вермахта (ОКВ) выделяло деньги на специальное обучение слепых британских военнопленных (Шнеер А. Плен). «Изображение больших каникул» (Imagesdes Grandes Vacances) — именно так назвал свой фотоальбом, посвященный почти пятилетнему пребыванию в немецких лагерях, бывший французский военнопленный Франсис Амбриер. Для большинства западных военнопленных пребывание в плену оказалось именно такими «каникулами», куда более безопасными, чем пребывание на фронте, что подтверждает соответствующая статистика (Ambriere F. // Paris, 1950). Когда в этот «маленький рай» привозили советских «недочеловеков», западные пленные испытывали настоящий шок. Кто бы мог подумать, что столь «цивилизованные и благородные немцы» могут так поступать с людьми? Из свидетельских показаний француза Поля Розена на Нюрнбергском трибунале: «Я не могу рассказывать здесь обо всех этих несчастных русских, выживших в Раве-Русской, не испросив разрешения Трибунала воспроизвести здесь страшное зрелище, представшее перед всеми нами, французами, которые находились осенью — зимой 1942 года в концентрационном лагере в Германии, обо всем, что мы увидели, когда стали прибывать первые партии русских пленных. Что касается меня, то я присутствовал при этом зрелище однажды в воскресенье; все это казалось мне неправдоподобным. Русские шли в колонне по пять человек, держась за руки, так как никто из них не в состоянии был передвигаться самостоятельно. Они были очень похожи на бродячие скелеты. Мы видели много фотографий концентрационных лагерей и лагерей смерти, наши несчастные русские товарищи были в таком же положении с 1941 г. Их лица были даже не желтыми, а зелеными, у них не было сил двигаться, они падали на ходу целыми рядами. Немцы бросались на них, били их прикладами винтовок, избивали кнутом. При виде всего этого французы начали кричать, и немцы заставили 24 нас возвратиться в бараки. В лагере русских тотчас же распространился тиф, из 10 тысяч прибывших в ноябре к началу февраля осталось 2500. Русские военнопленные, не будучи мертвыми, были брошены в общую могилу. Мертвых и умирающих собирали между бараками и бросали в тележки. Первые дни мы еще видели трупы в тележках, но так как германскому коменданту было не очень приятно видеть, как французские солдаты приветствовали своих павших русских товарищей, впоследствии трупы прикрыли брезентом». Высокой смертностью среди русских заключенных поражены были не только содержавшиеся в тепличных условиях американцы и англичане. Многие «европейцы» — узники Дахау и Маутхаузена — приходили в ужас, увидев обращение нацистов с советскими пленными. Испанец Франсуа Буа рассказал о не менее чудовищной картине: «...как только военнопленные вошли в лагерь, стало ясно, что они находятся в ужасном состоянии. Они даже ничего не могли понять. Они были так обессилены, что не держались на ногах. Их тогда поместили в бараки по 1600 человек в каждом. Следует отметить, что эти бараки имели 7 м в ширину и 50 м в длину. У них была отобрана почти вся одежда, которой у них и без этого было очень мало. Им разрешили сохранить только брюки и рубаху, а дело было в ноябре. В Маутхаузене в это время было 10 градусов мороза. По прибытии оказалось, что 24 человека из них умерло, когда они шли 4 км, отделявшие лагерь Маутхаузен от станции... Через несколько недель они были совершенно без сил, и тогда к ним стали применять систему истребления. Их заставляли работать в самых ужасных условиях, избивали, били палками, над ними издевались. Через три месяца из 7000 русских военнопленных осталось в живых только 30».
Обложка
В 1898 году в жизни нижегородского писателя Максима Горького состоялось важное событие. Вышла его первая книга, двухтомник рассказов.

Горькому было тридцать лет, его ожидали оглушительный успех и мировая слава. Но есть основания именно первую книгу Горького считать его главной книгой. Последующие произведения дополняли и развивали то, что уже было в этих рассказах и очерках, созданных молодым автором, непосредственно погруженным в реальность, воспринимающим ее всеми органами чувств. С первого прочтения они навсегда врезаются в память. Многие включены в программу обязательного чтения, но это не мешает возвращаешься к ним по доброй воле, каждый раз открывая заново. В рассказе «Супруги Орловы» провидчески, исчерпывающе и гораздо более убедительно, чем в знаменитых «Несвоевременных мыслях», представлена негативная составляющая нашего национального характера. Но не ради этих выводов именно сегодня стоит перечитать рассказ «Супруги Орловы».
События рассказа основаны на реальной ситуации – вот что сейчас по-настоящему важно. В последней четверти 19 века мир охватила пандемия холеры. Она длилась в течение 13 лет, с 1883 по1896 гг. В 1892 году болезнь пришла в Нижний Новгород. Благодаря организованности, сознательности, консолидации всех слоев общества нижегородцы во главе с губернатором Н.М. Барановым справились с бедой, стали примером для жителей других губерний. В кратчайшие сроки были построены холерные бараки. Наряду с медиками здесь самоотверженно трудились санитары-добровольцы. Вот и главные герои рассказа, Григорий и Матрена Орловы, оказались выбиты стихийным бедствием из состояния прозябания и духовной спячки. Неутомимо доброжелательный, бодрый и деятельный студент-медик, по примеру которого супруги Орловы отправляются работать в холерный барак – один из самых запоминающихся и обаятельных горьковских героев. По своему замечательны и другие медики, фигурирующие в рассказе. Горький не выдумал этих людей, он их встречал в жизни и знал, как они самозабвенно трудятся, как разговаривают, как шутят. Весельчаку-студенту многое предстоит. Он и его коллеги в первой половине двадцатого века создадут чудо - отечественную санитарно-эпидемиологическую службу (кстати, в Нижегородском крае она будет на особенно высоком уровне). Чума, холера, оспа, трахома, смертоносные детские инфекции – благодаря усилиям этих людей мы на протяжение десятилетий будем считать, что все это осталось в далеком прошлом. Об этих людях напишут книги, но в сухом перечислении фактов будет невозможно увидеть, почувствовать, какими они были на самом деле. Живыми и настоящими они предстают в рассказе «Супруги Орловы». Наши медики сейчас рискуют собой, чтобы найти выход для всех. Каждый день мы видим героев, людей в белых халатах. Выход будет найден. Залог тому – опыт предыдущих поколений. Будем помнить о прошлом, понимать настоящее и доверять будущему.

Отрывок из этого замечательного рассказа
Первый день дежурства Орловых совпал с очень сильным наплывом больных, и двум новичкам, привыкшим к своей медленно двигавшейся жизни, было жутко и тесно среди кипучей деятельности, охватившей их. Неловкие, не понимавшие приказаний, подавленные жуткими впечатлениями, они растерялись, и хотя пытались работать, но только мешали другим. …Когда один из докторов, высокий черноусый человек с горбатым носом и большущей бородавкой над правой бровью, велел Григорию помочь одному из больных сесть в ванну, Григорий с таким усердием цапнул больного подмышки, что тот даже крякнул и сморщился.
- А ты, голубчик, не ломай его, он и целиком в ванну уберётся... серьёзно сказал доктор.
Орлов сконфузился; больной же, сухой и длинный верзила, усмехнулся через силу и хрипло сказал:
- С нови... Непривычен.
Другой доктор, старик с острой седой бородой и блестящими большими глазами, сказал Орловым, когда они пришли в барак, наставление, как обращаться с больными, что делать в том и другом случае, как брать больных, перенося их; в заключение спросил их, были ли они вчера в бане, и выдал им белые передники. …Вокруг них мелькали люди в белом, раздавались приказания, подхватываемые прислугой на лету, хрипели, охали и стонали больные, текла и плескалась вода, и все эти звуки плавали в воздухе, до того густо насыщенном острыми, неприятно щекочущими ноздри запахами, что казалось – каждое слово доктора, каждый вздох больного тоже пахнут, раздирая нос...Сначала Орлов находил, что тут царит бесшабашный хаос, в котором ему ни за что не найти себе места, и что он задохнётся, заболеет... Но прошло несколько часов, и, охваченный веянием повсюду рассеянной энергии, он насторожился, проникся желанием приспособиться к делу, чувствуя, что ему будет покойнее и легче, если он завертится вместе со всеми.
…Горит у меня душа... Хочется ей простора... чтобы мог я развернуться во всю мою силу... Эхма! силу я в себе чувствую необоримую! То есть если б эта, например, холера да преобразилась в человека,- в богатыря... хоть в самого Илью Муромца, - сцепился бы я с ней! Иди на смертный бой! Ты сила, и я, Орлов, сила, - ну, кто кого? Придушил бы я её и сам бы лёг... Крест надо мной в поле и надпись: "Григорий Андреев Орлов... Освободил Россию от холеры". Больше ничего не надо....

Обложка
20 января Антону Павловичу исполнилось 160 лет.

«Меня будут читать лет семь, семь с половиной, а потом забудут… Но потом пройдет еще некоторое время –– и меня опять начнут читать, и тогда уже будут читать долго». Антон Павлович все предвидел. Интерес к его творчеству не угасает вот уже более ста лет. В настоящее время наиболее резонансными среди книг и публикаций, появившихся в 21 веке, остаются две книги, касающиеся биографии писателя:
Александр и Антон Чеховы. Воспоминания, переписка – Москва: «Захаров», 2012. ¬ 960 с.: ил.
Рейфилд Д. Жизнь Антона Чехова [пер. с англ. О. Макаровой]. – Москва: КоЛибри, 2018. – 892 с.


Общепризнанный факт – наиболее интересные письма Антон Павлович Чехов адресовал двум корреспондентам –– знаменитому журналисту и издателю А. С. Суворину и своему старшему брату Александру Павловичу. И если из писем к Суворину более всего можно понять общественно-политические взгляды Чехова, то письма к Александру – неисчерпаемый источник информации о детстве, юности, семейном окружении и становлении личности писателя. Петербургский филолог Е. М. Гушанская, работавшая над книгой, называет Александра Павловича ее главным героем. Блестящий интеллектуал, писатель, журналист, таможенный служащий, незадачливый изобретатель всего на свете. В его письмах, обжигающе искренних, наполненных горьким юмором –– история жизни одаренного человека, не реализовавшего свои способности, изнемогшего в борьбе с житейскими обстоятельствами, терпящего поражение за поражением в борьбе с самим собой.

Из вступительной статьи Е.М. Гушанской
«Какая поразительная судьба, и какая горькая участь… Его жизнь напоминает бульварный роман, перенасыщенный мелодраматическими страстями…Градус “несостояния” его жизни особенно поражает в сравнении с “самостроением” жизни Антона Чехова. Серебряный медалист гимназии, первый среди Чеховых московский университетский человек (математик и химик), литератор, привечаемый в редакциях, “пристроивший” к журнальному делу и брата Антона, он возвращается из Москвы (!) в Таганрог, который семейство Чеховых покинуло, спасаясь от долговой ямы, чтобы… служить на таможне. “Юморист он неплохой… в таганрогскую таможню поступил, когда оттуда все повыкрали”, — писал Чехов Н. А. Лейкину в апреле 1883 года. Он страстно мечтал о красивой, чистой семейной жизни и дважды был женат на женщинах, никак не соответствовавших этой мечте. Любил детей — крошечная дочь умерла у него на руках в страшных мучениях, два сына от первого брака, пугающе бездуховные, были, по собственному выражению Александра, “кошмаром его жизни”, третий сын — от второй жены — оказался гением. [Речь идет о мировой знаменитостям – актере Михаиле Чехове].
….Казалось, он должен быть маленьким, кургузым, неуклюжим, забитым, а был крупным, сильным мужчиной, громкоголосым, экстравагантным, вызывавшим у детей восторг и обожание. Долгие годы он, репортер и сотрудник “Нового времени”, прожил не просто в тени брата, а именно в той самой редакции, где Антон Чехов считался открытием и кумиром самого А. С. Суворина. Был изгоем в семье и самым дорогим конфидентом Чехова. Ничего тоньше, умнее, искреннее, чем письма к Антону, за всю свою жизнь не написал… Брат великого писателя Антона Чехова, отец великого актера Михаила Чехова — Александр Чехов».
Обложка
Рейфилд Д. Жизнь Антона Чехова [пер. с англ. О. Макаровой]. – Москва: КоЛибри, 2018. – 892 с.

Книга британского литературоведа Доналда Рейфилда выдержала несколько изданий (впервые вышла в 1998 г.) вызвала яростные дискуссии; диапазон оценок – от восхищения до уничижительного сарказма: что может понять англичанин в нашем Чехове! И действительно, Дональд Рейфилд время от времени изумляет очевидным, доходящим до курьезов непониманием личности А. П. Чехова, его творчества и русской жизни в целом. Но тут же, отсмеявшись, читатель отметит множество выявленных ранее неизвестных фактов, касающихся биографии Чехова и, в особенности, чеховского окружения. Рейфилд без купюр цитирует чеховские тексты, ранее публиковавшиеся в урезанном виде из ханжеских или идеологических соображений. Все недостатки этой книги искупаются глубочайшим интересом и любовью автора к творчеству великого русского писателя.

Откроем книгу
«…Из всех русских классиков он наиболее доступен и понятен, особенно для иностранцев, — как в книгах, так и на сцене. Он оставляет за читателем или зрителем право реагировать, как им заблагорассудится, и делать собственные выводы. Он не навязывает никакой философии. Однако Чехов столь же доступен, сколь и неуловим. Понять, что он «имел в виду», совсем непросто, — так редко он раздает оценки или что-либо объясняет.
…Жизнь Чехова всего бы лучше описал Томас Манн, создав роман о непреодолимой пропасти, разделяющей художника и гражданина. В ней также отразились жизненные коллизии талантливой и чуткой интеллигенции конца девятнадцатого века — одного из самых насыщенных и противоречивых периодов в культурно-политической жизни России.
… Жизнь Чехова была короткой, трудной и не такой уж радостной. У него был обширный круг знакомств и было множество любовных связей (и мало истинных друзей и любимых женщин). Он вращался в самых разных сферах, имея дела с учителями, врачами, денежными магнатами, купцами, крестьянами, представителями богемы, литературными поденщиками, интеллектуалами, художниками, учеными, землевладельцами, чиновниками, актерами и актрисами, священниками, монахами, офицерами, заключенными, публичными женщинами и иностранцами. Он прекрасно ладил с людьми всех классов и сословий, испытывая неприязнь, пожалуй, лишь к аристократии. …Практически всю свою жизнь он прожил с родителями и сестрой и долгое время с кем-либо из братьев, не считая тетушек, кузин и кузенов. Он был непоседой: сменил множество адресов и проехал от Гонконга до Биаррица и от Сахалина до Одессы.
…Я позволил себе сосредоточиться на его взаимоотношениях с семьей и друзьями. В некотором смысле биография Чехова — это история его болезни. Туберкулез определил течение жизни писателя, и он же оборвал ее. Попытки Чехова сначала игнорировать болезнь, а затем побороть ее составляют основу любой из его биографий
…Не все загадки жизни Чехова могут быть раскрыты, и многих материалов нет в наличии: письма Чехова к невесте Дуне Эфрос, к Елене Плещеевой, к Эмили Бижон, весьма возможно, хранятся в частных западных собраниях. Так же вероятно, что сотни писем А. С. Суворина к Чехову обращаются в прах в каком-нибудь архиве Белграда; если бы их удалось найти, то чеховскую жизнь, а также российскую историю (Суворин слишком много знал и многое поверял Чехову) можно будет переписывать заново. Некоторые архивные документы Чехова обнаружить так и не удалось, например, материалы, связанные с его занятием медициной. Вместе с тем источники, попавшие в наше распоряжение, позволяют создать более полный портрет писателя, чем предыдущие попытки».

Обложка
Демидов О. В. Анатолий Мариенгоф: первый денди Страны Советов : биография / Олег Демидов ; [предисл. Захара Прилепина]. –– Москва: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2019. –– 749, [1] с., [12] л. ил., портр. –– (Литературные биографии).

«Первый денди страны Советов». Во всех обстоятельствах жизни Анатолий Мариенгоф оставался элегантным, внешне и внутренне собранным и невозмутимым. Напомним, что детство и отрочество Мариенгофа прошли в Нижнем Новгороде. Он учился в Нижегородском Александровском институте, в здании которого сейчас располагается НГОУНБ. Мариенгоф является автором воспоминаний, за которые мы, нижегородцы, должны быть ему благодарны. Богатым, красивым, располагающим к счастью – таким Нижний Новгород начала двадцатого века предстает перед читателем в воспоминаниях Мариенгофа. Мариенгоф дружил с Сергеем Есениным. Их дружба была искренней и не обходилась без конфликтов. Долгое время Мариенгофа было принято считать есенинским злым гением. Книга Олега Демидова вполне рассеивает этот миф. Самоценная творческая личность, человек с потрясающей биографией, русский поэт Анатолий Мариегоф удостоен, наконец, чести быть представленным в серии «ЖЗЛ». Появлению книги предшествовали многолетние архивные разыскания и глубокое знакомство с опубликованными источниками. Кстати, именно Олег Демидов, несколько лет назад подготовил полное собрание сочинений Анатолия Мариегофа.
Обложка
Лекманов О. А. Венедикт Ерофеев: посторонний / Олег Лекманов, Михаил Свердлов, Илья Симановский. –– Москва : Редакция Елены Шубиной : АСТ, 2018. ––463 с., [16] л. ил., портр., факс. – (Литературные биографии).

Название книги идеально соответствует предмету исследования. Автор знаменитой повести «Москва-Петушки» Венедикт Ерофеев – уникальное, не поддающееся никакой классификации явление русской литературы 20 века. На протяжение десятилетий вокруг биографии и творчества Ерофеева витают слухи, не утихают споры. Книга «Посторонний» содержит обширный, тщательно выверенный и достоверный фактографический материал. И это не удивительно, ведь среди ее авторов – Олег Лекманов, литературовед с безупречной научной репутацией, известный своими исследованиями о Пушкине и Мандельштаме.
Обложка
Прилепин З. Взвод : офицеры и ополченцы русской литературы / Захар Прилепин ; [Российское военно-историческое общество]. - Москва : АСТ : Редакция Елены Шубиной, 2017. - 731, [1] с. : ил., портр.

Литературоведческая публицистика Захара Прилепина пользуется успехом в той же степени, что и художественное творчество. В книге «Взвод» Прилепин обращается к традиционной для себя теме – человек и война, но на сей раз она рассматривается через историю русской литературы. Книга «Взвод» включает очерки о русских писателях, имевших опыт армейской службы. Ненавязчиво, но при этом весьма убедительно звучит мысль о том, что этот опыт накладывал мощный отпечаток не только на мировоззрение, оно и на творчество этих писателей. Воинскую доблесть автор рассматривает как составляющую человеческого достоинства. Среди героев книги – М. Ю. Лермонтов, Лев Толстой, Николай Гумилев.


Обложка
Недошивин В. М. Прогулки по Серебряному веку: Санкт-Петербург : очень личные истории из жизни петербургских зданий / Вячеслав Недошивин. - Москва : АСТ : Редакция Елены Шубиной (ЕШ), 2014. - 508, [1] с. : ил., портр.

Эпоха Серебряного века остается неисчерпаемой темой культурологических и литературоведческих исследований. Так сложилось, что более всего она ассоциируется с Петербургом. Книга В. Недошивина «Прогулки по Серебряному веку» знакомит с литературными местами Санкт-Петербурга, с литературным бытом начала 20 века. Существует устойчивое понятие –– «петербургских миф». «Прогулки по Серебряному веку» дополнят этот миф новыми эпизодами, связанными как с корифеями эпохи –– Александром Блоком, Анной Ахматовой, Николаем Гумилевым, так и с менее знаменитыми ее представителями.
Обложка
Сенчин Р. В. Дождь в Париже : роман / Роман Сенчин. - Москва : Редакция Елены Шубиной АСТ, 2018. – 411 с. – (Новая русская классика).

Роман Сенчин –– один из наиболее известных представителей так называемого «нового реализма» –– литературного направления, на исходе 20 века возникшего как реакция на постмодернизм. Роман Сенчин считается автор жестким, пессимистично настроенным. Особенно с этим согласятся те, кто читал его семейную сагу «Елтышевы». Суровым реалистом Сенчин стал благодаря жизненному опыту, о котором он, беженец из охваченной национальной враждой Тувы, не устает вспоминать. Сенчин всегда узнаваем, но в его последнем романе появились новые интонации. Каковы бы ни были описываемые обстоятельства, в романе «Дождь в Париже»все же ощутим «свет в конце тоннеля», в отсутствие которого Сенчина так часто упрекали критики. Тема заграницы, знаковая для русской литературы, в интерпретации Романа Сенчина звучит оригинально и вместе с тем традиционно: пребывание в «прекрасном далеке», роль которого отведена второсортному парижскому отелю, заставляет по-новому взглянуть на Отечество, собственное прошлое и самого себя.

Вообще, в совсем небольшом Кызыле в восьмидесятые шла почти что война. Враждовали не только разные части города…. Пацаны могли учиться в одном классе, дружить в первой половине дня, а во второй караулить друг друга на границе квартала, чтобы разбить нос зашедшему на не свою территорию. Драки порой заканчивались серьезными травмами, а то и смертью. Кого-нибудь сажали. Позже подростковое хулиганство, бескорыстное по сути, переросло в бандитизм!
Обложка
Веллер М. Огонь и агония. – Москва: АСТ, 2018. – 416 с.

Новая книга Михаила Веллера — ироничная по форме и скандальная по существу — о том, почему классика уродует сознание интеллигенции, где найти правду о войне и кто такой великий русский поэт Владимир Высоцкий.

Откроем книгу

«Вы меня простите за плебейское кощунство, но тому, кто именно внедрил несчастную Лизу к обязательному школьному изучению — мощный умелый адвокат вкатил бы здорове-еннейший иск: за склонение неокрепших подростков к суицидальному настроению. К пессимизму и мыслям о суициде. Да ведь это — попытка разрушить душевное здоровье подростка, в конце концов! Вульгарно звучит? Вульгарно. Но! А ничего более жизнеутверждающего вы у Карамзина не нашли? Да чтоб вы все сгорели — именно школьникам нужны прежде всего книжки с хорошим концом! Их еще жизнь будет лупить по голове и всем нежным местам до самой до могилы — им прежде всего необходимо умение выстоять, иметь цель и добиться ее, им нужна вера в свои силы, и еще — в них необходимо вдохнуть веру в то, что люди — в общем хорошие, не гады, не обманщики и воры, а если есть порок — он должен быть наказуем! Порок должен быть жестоко наказан — любой ценой, добродетель должна торжествовать, справедливость должна быть установлена!»
Обложка
Зазулина Н. Князь А.Н.Голицын. Неизвестный во всех отношениях – Москва: Бослен, 2019. – 288 с.

Новая книга историка, лауреата премии «Просветитель» Наталии Зазулиной – это историко-биографическое эссе о влиятельном сановнике Российской империи, обер-прокуроре Святейшего Синода, министре народного просвещения Александре Николаевиче Голицыне. На протяжении четверти века царствования Александра I и семнадцати лет при Николае I он играл важную роль в политике России. Благодаря новым архивным документам представления о событиях начала XIX века станут более полными.
В книге показана изнанка известных событий начала XIX века через старые и новые документы из архивов Австрии, Англии, Ватикана, Германии и Швеции.
Обложка
Байяр П. Искусство рассуждать о книгах, которых вы не читали / Пьер Байяр; Пер. с фр. А.Поповой. – Москва: Текст, 2017. – (Искусство).

Пьер Байар – автор почти двух десятков книг, специалист по литературоведческому эпатажу и знаток психоанализа, преподаватель университета Париж VIII.
Знаменитая книга стала бестселлером во Франции. Она обращена ко многим и многим не-читателям. «С этой книгой они могут побороть чувство вины без помощи психоаналитика, – сказал Байяр в одном интервью, – а это куда дешевле».
Вместо стандартной пары «читал – не читал» автор выделяет несколько типов общения с книгой:
- книгу можно пролистать
- узнать содержание от других
- хорошо прочитанную книгу можно начисто забыть.

«По моему опыту, вполне можно вести увлекательную беседу о книге, которой вы не читали, и, может быть, даже с человеком, который ее тоже не читал».
«Между книгой, прочитанной внимательно, и той, которую мы никогда не держали в руках и даже о ней не слышали, есть много промежуточных позиций<…> В отношении так называемых «прочитанных» книг<…>Что именно мы понимаем под этим словом: ведь за ним могут стоять очень разные читательские тактики. И наоборот, многие книги, вроде бы непрочитанные, оказывают на нас сильное воздействие – через те отзвуки, которые до нас дошли.
«Наше общение с книгой – вовсе не такой непрерывный и однородный процесс. Это скорее некая загадочная область, где бродят, как призраки, обрывки наших воспоминаний, и ее ценность, в том числе для нашего творчества, определяется теми туманными сущностями, которые ее наполняют».
«В первой части я выделю основные типы «непрочитанности»
<…>
Вторая часть будет посвящена анализу конкретных ситуаций, в которых нам приходится говорить о непрочитанных книгах.
<…>
Третья часть – самая важная, ради нее я и затеял всю книгу. Это серия простых советов, вобравших в себя весь мой опыт нечтения. Советы о том, как человеку, который столкнется с этими проблемами на практике, разрешить их наилучшим образом и даже выйти из ситуации с честью, а параллельно попробовать разобраться, что же на самом деле представляет собой чтение».
Обложка
Шаргунов, Сергей Александрович. Катаев: погоня за вечной весной : 16+ / Сергей Шаргунов. – Москва : Молодая гвардия, 2016. – 703 с. : [16] л., фот., портр., факс. – (Жизнь замечательных людей : ЖЗЛ )

Валентин Катаев всегда будет любим читателями. Его повести и сказки с раннего детства заставляли нас чувствовать богатство и прелесть русского языка, прививали вкус к метафоре, к точности и ясности высказывания. На закате жизни он произвел фурор автобиографической прозой, оригинальной, ни на что не похожей. Принято считать, что долгая жизнь автора повести «Белеет парус одинокий…» сложилась на редкость благополучно. Книга Сергея Шаргунова подробно рассказывает о том, насколько богата событиями и в действительности непроста была его судьба. Ветеран Первой мировой войны, поэт, бравший уроки мастерства у Ивана Бунина, узник одесской ЧК, преуспевающий советский писатель, лауреат Сталинской премии–– это все о нем, Валентине Петровиче Катаеве. В книге цитируется множество документов, представлен интересный фотоматериал, Читать эту книгу интересно и легко, автор мастерски справился с огромным массивом информации. Подзаголовок «погоня за вечной весной» точно обозначает главную суть личности Валентина Катаева –– неиссякаемую энергию таланта, способность к непрерывному обновлению..

ПОЧЕМУ КАТАЕВ?
Почему первоклассный писатель забыт? Вопрос.
Или подзабыт?.. Все равно — вопрос.
Литература-то бесспорная.

Во всей советской прозе, на мой взгляд, катаевская была самой яркой и зрелищной. А пребывание его имени в траве забвенья для меня очевидность и несправедливость.
Первоклассный, быть может, лучший из лучших, вытеснен на обочину, в тень травы, которая все гуще и выше.
Череп Катаева утонул в траве…
Нет, конечно, не забыли окончательно. Для «широкого читателя» есть еще «Сын полка» и «Белеет парус одинокий». В «просвещенных кругах» то и дело помянут «Алмазный мой венец» и «Уже написан Вертер» и покривятся по поводу «репутации».
И все это неправильно, не так, все это нечестно по отношению к большому дару.
Катаев — прирожденный художник. Родился рисовать — словами.
Эта книга прежде всего — картина его жизни (но проза будет переплетаться с жизнью, уж никуда не денешься).
В советское время о Катаеве не вышло ни одной полнокровной и тем более откровенной книги, а после смерти, случившейся в самом начале перестройки, за вычетом статей, блогов и любительских пасквилей, не появилось вообще ни одной подробной биографии.
Поэтому здесь не только личное отношение, но и попытка тщательного исследования.
И все же мотив писать о нем — любовь к написанному им.
Я решил воссоздать течение его жизни, чтобы вы погрузились в нее, но и чтобы вы перечитали Катаева. Или прочитали.
О чтении Катаева нельзя пожалеть: изображал он всегда не просто зримо, а в насыщенном цвете, и самое волнующее, головокружительное — будь то бешеная погоня или нежное свидание.
Катаев вампирически был жаден до красок (его литература всегда — приключения красок). Физически ощущаешь наслаждение, которое он получал от писательства… Он жадно впитывал и щедро выплескивал краски мира. У него были столь меткое владение словом (одновременно реалистическое и поэтичное) и столь точное мастерство передать внешность, пейзаж, характер, сцену, эмоцию, что он щеголял возможностью рассыпать фразы и слова и под конец предпочитал «ассоциативное письмо».
Между тем жизнь его была полна тайн и невероятных событий. Разговор о Катаеве неизбежно воскрешает огромный литературный и исторический контекст.
Бунин и Троцкий, Есенин и Маяковский (оба зарифмовали его фамилию: один — «раев», другой — «глотая»), Булгаков и Сталин, Солженицын и Хрущев, Евтушенко и Горбачев, войны, ранения, любови, благородство, расчет, отвага, страх, темная камера смертников в Одесской губчека и золотая звезда Героя Социалистического Труда…
Но отличие Катаева от многих в том, что он стал бы писателем при любом режиме. Тут ключ к пониманию его личности и повод для зависти и недоброжелательства.
То, что одним прощали легко, ему не прощают.
Он дожил почти до девяноста и прожил 100 жизней, неотделимых от времени. Однако — при всем богатстве биографии — словно бы прожил не свою, а чужую жизнь.
Собой он опять и опять становился на своих страницах.
…Случилось ли мне сделать открытия? Счастлив — да.
Ну, например… Я узнал о его первой женитьбе в Одессе на Людмиле Гершуни и обстоятельствах второго брака тоже с одесситкой Анной Коваленко. О его расстрелянных двоюродных брате и сестре. О его близком родстве с новомучениками-архиереями. О предсказаниях парижской гадалки-турчанки. А главное, обнаружил неизвестные, нигде не публиковавшиеся письма не только Катаева, но и Олеши, Ильфа, Петрова, Зощенко, Мандельштама…
Надеюсь, удалось распутать множество узлов и узелков этой так мало изученной биографии, и книга пригодится тем, кому важна история нашей литературы и просто история.
Исследуя судьбу Катаева, я старался почувствовать и вернуть воздух и вихрь времени, главные события русского XX века.
Обложка
Гептинг, Кристина. Плюс жизнь: повесть.

Опубликована в сборнике: Лицей, 2017: литературная премия "Лицей"имени Александра Пушкина для молодых писателей и поэтов: [сборник произведений лауреатов первого сезона / предисл.: Янг Сока и других]. – Москва: АСТ Редакция Елены Шубиной АСТ, 2017. Издание отсутствует в фондах НГОУНБ (пока).
Повесть молодой писательницы из Великого Новгорода стала лауреатом литературной премии «Лицей» 2017 года. Главный герой повести, восемнадцатилетний студент университета, от рождения ВИЧ-инфицирован. В отечественной художественной литературе эта тема почти не исследована. Если в и встречаются упоминание о ВИЧ, то как о из ряда вон выходящем явлении. Это, к сожалению, давно не так. Размышления главного героя повести понятны сейчас десяткам тысяч молодых людей. Общество предпочитает как можно меньше знать о них, требует самоотречения и получает адекватный ответ: отчуждение и недоверие. Герой повести не идеализирован: обычный молодой человек, который вовсе не стоически переносит выпавшее на его долю испытание. Тем убедительнее выглядят эпизоды, в которых он одерживает победу над своими обидами и недоверием к жизни. Книга пронизана литературными реминисценциями, в основном зарубежными. В качестве эпиграфа к книге молодая писательница приводит цитату из «Облака в штанах» В. Маяковского. Освеженный забвением, отряхнувший гипсовую позолоту классик из школьных учебников вновь любим молодежью. Никому лучше Маяковского не удалось сказать, как велика жажда признания и любви у юноши, чувствующего себя изгоем….
Оригинал доступен на сайте КнигоГид: https://knigogid.ru/books/813530-plyus-zhizn/toread

Откроем книгу...
«Я родился 20 августа 1997 года. Город не платил за свет в течение нескольких лет, и терпение энергетиков лопнуло. В тот вечер роды в роддоме принимали при свечах. Мою маму привезли туда с сильнейшими схватками в состоянии героиновой ломки – «Скорую помощь» вызвали прохожие. Врачи сразу заподозрили в ней ВИЧ-положительную – много их стало в последние годы. Рожать отправили в неработающую душевую. Врач и акушерка надели по две пары перчаток. Вскоре родился двухкиллограмовый я с признаками героиновой ломки. Меня перевели в детскую больницу, а маму оставили ломаться в душевой. Через пару дней пришел её анализ на ВИЧ. Естественно, плюсовой. У меня тоже нашли антитела к ВИЧ. Однако через месяц выписали из больницы – ломку согнали, вес я набрал, что они ещё со мной могли сделать?.. Сказали, надо верить в лучшее – что на самом деле я не заразился, и мамины антитела к полутора годам уйдут. Нас с мамой встречала бабушка. С цветами. Она, как и заповедовали врачи, верила в лучшее. Ради ребёнка мама одумается, оставит наркотики и допишет диссертацию (до попадалова мама работала ассистентом на кафедре русской литературы ХХ века). Но было не суждено. Мама умерла от передозировки, когда мне было три месяца. Меня вырастила бабушка. Мое детство – оно с запахом хлора. Бабушка хлорировала всё, с чем я соприкасался. Бельё кипятила. И посуда у меня была отдельная. А ещё она нашила себе масок из старых простыней. Без маски я её почти и не видел. В садик я не ходил. В школу меня бабушка всё же отдала, чтобы никто не догадался, что я неизлечимо болен, да ещё такой постыдной болезнью. Сначала всё шло хорошо, внешне я от других ничем не отличался, болел не чаще и не тяжелее других детей, пока вдруг в 7 лет не выяснилось, что придётся пить лекарства – это было удивительно, что есть, оказывается, какие-то таблетки «чтобы не наступал СПИД». Таблетки мне понравились – разноцветные. Они внушали надежду, что я проживу не так уж мало. Всю жизнь с того момента мне предстояло пить сначала пять, а сейчас, когда препараты стали совершеннее, две таблетки в день. Бабушка всё удивлялась, что я жив на «этой химии». «Невозможно жрать столько таблеток и долго жить», – говорила она. Но всё же умерла первой. Мне успело исполниться восемнадцать. Я поступил в университет. Хотел в медицинский, но мой инфекционист в СПИД-центре, а это единственный человек, которому я доверяю, сказал, что с ежегодными проверками на ВИЧ для медиков я об этом могу забыть – нормально работать с моим диагнозом всё равно не дадут. Поэтому пошел на биофак. И хоть выращивать ГМО-картошку и кукурузу по закону нельзя, корпеть над ними в лаборатории не воспрещается, что мне и придётся после универа делать. Я не уверен, что это моё – быть ботаником. Наверное, поэтому и иду работать в морг. Буду подглядывать за медициной в щёлочку». – Что за ерунду ты тут понаписал? – Так вы ж сказали, читать никто не будет… Да шутка, конечно, – заржал я. – Разве похож я на спидозного сына наркоманки?! – Ну, конечно, не похож!.. – услышал я голос молодой кадровички. – Переписывай, – вздохнула приятная женщина. Похоже, с такими кадрами они ещё не сталкивались. Я взял новый лист. «Спирин Лев Валерьевич, 1997 года рождения. Мать – Спирина Маргарита Александровна, преподаватель, умерла в 1997 году от внезапной остановки сердца. Бабушка – Спирина Вера Петровна, учитель младших классов, пенсионерка, умерла в текущем году. Закончил среднюю школу №28 и поступил в NГУ на биологический факультет. Проживаю по адресу – ул. Декабристов, д.110 кв.88». Эту биографию милые женщины одобрили. Вы, конечно, уже поняли, что оба рассказа были правдивы.
Обложка
Фаликов, И. З. Борис Рыжий. Дивий Камень : 16+ / Илья Фаликов. – Москва : Молодая гвардия, 2015. – 380, [2] с. : [8] л. ил. – (Жизнь замечательных людей : ЖЗЛ).

Борис Рыжий был лучшим поэтом своего поколения. В 1997 году в результате затяжной депрессии он покончил с собой. Ему было 27 лет. Он был красавец, спортсмен, окружен любящей семьей. Успел стать лауреатом литературных премий, услышать восторженные оценки литературных мэтров. Родился и всю жизнь прожил в Свердловске-Екатеринбурге, в пролетарском районе. В 90-е годы его друзья теряли работу, спивались, шли в криминальные группировки, гибли. Кругом царила безысходность, на фоне которой собственное благополучие показалось ему пиром во время чумы.
В течение многих лет Илья Фаликов занимался творческим наследием Бориса Рыжего, готовил к публикации его стихи, собирал воспоминания о поэте. Книга содержит фотографии, богатый фактографический материал и глубокий анализ творчества Бориса Рыжего.
Обложка
Грач, Игорь Виоленович. Кроме жизни - ничего не надо : [избранное : стихотворения, драматургия, переводы, записные книжки] : 16+ / Игорь Грач ; [ред.-сост. Елена Чернова]. – Нижний Новгород : ДЕКОМ, 2017. – 327 с. : [5] л. цв. ил. : ил., портр..

Нижегородский журналист, поэт Игорь Грач погиб в Донбассе в 2017 году. В книге представлены стихотворения, драматургия, фрагменты из записных книжек. Игорь Грач всю жизнь писал очень хорошие сихи. Особое внимание привлекают те, что написаны в последние годы жизни. По воле сердца Игорь Грач стал участником и свидетелем трагических событий, происходивших на востоке Украины. Возвращаясь на побывку в родной город, он оказывался на границе двух миров.

Откроем книгу...
ОТПУСК. РОССИЯ
В мир, исполненный света,
Я гляжу сквозь стекло.
Здесь, наверное, лето
И, наверно, тепло.
Солнце светит, не грея,
В тихий ласковый день.
Я иду сквозь деревья.
Я иду сквозь людей.
Улыбаюсь знакомым —
Не всегда невпопад.
Я, наверное, дома.
Я, наверное, рад…
Дымка, марево… Студень
Среднерусского дня.
Улыбаются люди,
проходя сквозь меня.
Воздух сладкий и волглый,
Как кондитерский крем.
Обмелевшая Волга,
Облупившийся Кремль…
И, как тень, прохожу я,
Словно сквозь миражи,
Сквозь простую, чужую,
позабытую жизнь.
Не свистит.
Не грохочет над моей головой.
Я, наверное, счастлив,
Потому что живой.
Но, уснув, окунаюсь,
В огнепальные сны,
Не умея вернуться
С очертевшей войны…
Обложка
Ольга Александровна (вел. Княгиня ; 1882-1960). 25 глав моей жизни / Великая княгиня Ольга Александровна ; [сост.: Л. А. Куликовская и др. ; пер. с англ. под ред. Л. Р. Харитонова]. – Москва : Кучково поле, 2017. – 321, [4] с., [16] л. ил., ил., портр.

Младшая сестра последнего российского императора, Великая княгиня Ольга Александровна известна по портрету Валентина Серова: девочка с золотистыми локонами и бантом, с неправильным, но живым и прелестным личиком. Какая-то и не царевна вовсе… Такой она оставалась всю жизнь. Книга воспоминаний Ольги Александровны вряд ли повлияет на чьи-то исторические взгляды. Она на это и не претендует. Императорская семья – центральный, но далеко не единственный объект повествования. Чаще, чем император Николай Второй, на страницах книги присутствует другой брат Ольги Александровны – товарищ ее детских лет, Михаил Александрович, тот самый, которому в феврале 1917 года российский император передаст бремя власти. Большое место уделено детским воспоминаниям о жизни в Гатчине и корабельным прогулкам к островам Балтики. Известные исторические персоны упоминаются наряду с людьми совершенно не знаменитыми : няней, поваром, матросами, подругами по работе в военном госпитале. Да-да, Великая княгиня Ольга Александровна с первых дней войны по-настоящему работала в госпитале. Вот что пишет она своей племяннице Татьяне 11 марта 1916 года :
«Душка моя Татьяна!.. Мы тут имеем много работы и вчера днем около 6 ч. привезли нам пятьдесят человек. Я их мыла, скребла и одевала вместе с двумя другими сестрами…Мы час работали усиленно, затем тащили их на носилках – или кто пешком – наверх и клали в кроватях и давали ужинать…».
В письмах Ольги Александровне к племянницам упоминаются мелочи, которые в контексте их трагических судеб по-особому трогают. Царевнам не дозволялось бездельничать, их строго воспитывали, но при этом они оставались обычными девчонками, веселыми и смешливыми. Оттого и могла тетушка позабавить их таким вот репортажем о посещении госпиталя императором:
«…Вера Титова взяла себе перо, которым Папа расписался, когда был здесь у нас, а Вера Поммерт взяла стул, [на котором он просидел две минутки], и завязала розовый бант на спинке».
В соответствии с пожеланиями семьи долгие годы Ольга Александровна состояла в нелепом (по сути фиктивном) браке с принцем Ольденбургским. Во время войны император дал разрешение на развод. Ольга Александровна обвенчалась с любимым человеком – гвардейским офицером Николаем Куликовским. Вместе они прожили долгую счастливую жизнь. Россию Ольга Александровна покинула последней из императорской семьи, в феврале 1920 года.
Российскому читателю воспоминания Ольги Александровны стали доступны благодаря ее правнуку, Павлу Эдуардовичу Куликовскому. Издание основано на собственноручных записях Великой княгини. Большую ценность представляют фотоматериалы и репродукции картин: Ольга Александровна была незаурядной художницей.
Обложка
Рябов О. Убегая - оглянись, или Возвращение к Ветлуге: роман. - Нижний Новгород: Издательство "Деком": ООО "Книги", 2015. - 320 с.

Книга Рябова - практически притча о блудных детях, которые только в 2010 году собрались вместе на берегу реки, отпечатанной у них в генах. Им не о чем говорить друг с другом.
Но им здесь хорошо. Это Родина, которая должна вновь собраться в целостный организм. Тогда и начнет клеиться разговор.
Источник:http://svpressa.ru/culture/article/113586/?rss=1

Откроем книгу...
«Наша Родина – Россия, а она, Россия, просто так никого не отпускает, это очень серьезный и сложный организм, который еще никто понять не смог. Россия – это не страна, не государство, а неопознанный пока геополитический институт, возможно, даже одушевленный. Эдакий Солярис. Надо всегда думать о ней, о России». С. 98.
«Родина – это то место , где ты родился, и вычисляется это место очень легко. Оно закодировано в твоем организме, в крови, в генах. Когда ребенку обрезается пуповина, и он делает первый самостоятельный вдох, в определенных участках его организма фиксируются напряженности и векторы всех геофизических полей, существующих на Земле: гравитационного, магнитного, электромагнитного, космического излучения, присущих данной точке земли и никакой другой. И эта точка – его Родина, и будет ему хорошо только здесь». С. 179.
Обложка
Тартт Д. Щегол: роман. - Москва: АСТ: CORPUS, 2015. - 827 с.

Тринадцатилетний Тео, как говориться, «родился в рубашке». Он остался в живых после взрыва, но потерял маму. Его бросил родной отец и теперь паренек совсем один, он скитается по миру из одного приюта в другой, из одной приемной семьи в следующую. Утешением для юного Тео становиться шедевр голландского мастера, который он украл из музея, однако, это утешение чуть было не привело к гибели мальчика. Роман этот расскажет о силе искусства, которая порой столь велика и может обернуться вовсе не так, как мы того ожидаем.
Откроем книгу... «Источник великой печали, которую я только-только начинаю осознавать: нам не дано выбирать себе сердца. Мы не можем заставить себя хотеть того, что хорошо для нас, или того, что хорошо для других. Мы не выбираем того, какие мы.
Потому что разве не вдалбливают в нас постоянно, с самого детства, непреложную культурологическую банальность?.. Начиная с Уильяма Блейка и заканчивая леди Гагой, от Руссо до Руми, “Тоски”, “Мистера Роджерса” – одна и та же до странного неизменная сентенция, с которой согласен стар и млад: что делать, если сомневаешься? Как понять, что для тебя правильно? И любой психотерапевт, любой специалист по профориентации, любая диснеевская принцесса знает на это ответ: “Будь собой”. “Следуй зову сердца”.
Только вот, пожалуйста, пожалуйста, разъясните-ка мне вот что. А что, если у тебя такое сердце, которому нельзя доверять?.. Что, если сердце по каким-то своим непостижимым причинам заведет тебя – вполне умышленно, в облаке невыразимого сияния – подальше от здоровья, семейной жизни, прочных общественных связей и вялых общепринятых добродетелей прямиком в ослепительный жар погибели, саморазрушения, беды? Может, Китси права? Если само твое нутро поет, зазывает тебя прямиком в костер, то может, лучше отвернуться? Залепить уши воском? Не обращать внимания на изощренное счастье, которым заходится твое сердце? Послушно взять курс на нормальность, к восьмичасовому рабочему дню и регулярным медосмотрам, к прочным отношениям и стабильному продвижению по карьерной лестнице, к “Нью-Йорк Таймс” и воскресным обедам, все – с прицелом на то, что когда-нибудь ты вдруг станешь настоящим человеком?..»
Обложка
Ландау-Дробанцева К. Академик Ландау. Как мы жили : воспоминания – Москва : Захаров, 2013. – 476 с.

Первое издание этой книги стало настоящей сенсацией. С именем академика Ландау в массовом сознании прочно ассоциируется две темы: тема гениальности и тема высоты человеческого духа, стоического сопротивления смерти, максимальной мобилизации человеческих возможностей. Признанный во всем мире физик-теоретик основатель научной школы, академик АН СССР, Ландау был осыпан и почестями, и материальными благами. Он был наделен большим человеческим обаянием, любим друзьями. Находясь на пике жизненного успеха, Ландау попал в автокатастрофу, пережил глубокую амнезию а потом усилием духа восстанавливал интеллектуальные возможности. Воспоминания жены ученого, Конкордии Ландау-Дробанцевой с одной стороны разрушает канонический образ Ландау, с другой – делают его по-настоящему живым и убедительным. Безграничным, детски - естественным эгоизмом Ландау удивительно напоминает героя романа О. Хаксли «Гений и Богиня». Еще раз подтверждается избитая истина: дети – всегда немного гении, гении – всегда отчасти дети…

Откроем книгу... "Его филантропия в основном заключалась в том, что он материально содержал семьи пяти физиков, умерших в тюрьме в эпоху сталинизма. - Знаешь, Корочка, я очень люблю дарить хорошим людям деньги. Они очень радуются, когда вдруг просто из симпатии получают приличную сумму денег. Сам тратить деньги не умел: это очень большая канитель. Куда как проще их раздаривать! Был такой случай. Сразу после войны он получил Сталинскую премию. Взяв в сумку 20 тысяч, я решила обновить мебель. Поехала в центр осуществлять свою затею. Жулики, разрезав мою сумку, вытащили все деньги. Вернувшись домой, я разрыдалась. Даунька слетел ко мне вниз.
- Корочка, что случилось?
- У меня из сумки в троллейбусе вытащили 20 тысяч рублей.
- Ты из-за такого пустяка плачешь! Как тебе не стыдно! Ты лучше подумай о том несчастном воришке, который лез к тебе в сумку, рассчитывая на сотни две, и вдруг ему неожиданно такая сумма! Может быть, у этого человека сегодня самый счастливый день! Подумай лучше о той большой радости, которую ты доставила этому человеку. Нам ведь совсем не нужна новая роскошная мебель, вполне обойдемся. На сберегательной книжке он свои деньги не держал. Они хранились в среднем ящике письменного стола: а вдруг кто-нибудь попросит?...».
Обложка





© НГОУНБ